Абдулхаким Идрис раскрывает, как колониальная политика, государственные репрессии и резня в Урумчи подготовили почву для геноцида уйгуров.
Автор: Абдулхаким Идрис
Источник: Islam21c
Содержание
- СПСК (Синьцзянский производственно-строительный корпус) как экономическое оружие колониальной системы
- Дискриминационная политика в сфере занятости
- Программы перевода рабочей силы как политика насильственных трансферов
- От Шаогуаня до Урумчи
- Мирный протест 5 июля 2009 года
- Применение государством сокрушительной силы
- Соучастие государства в насилии со стороны китайцев-ханьцев, 6-7 июля
- Незаконные облавы и аресты
- Молчание международной общественности
- Как 5 июля стало предлогом для геноцида
- Заключение: от Урумчи до Геноцида
События 5 июля 2009 года в Урумчи не были внезапным этническим восстанием, как заявляло китайское государство, а стали решающим переломом, в котором полвека колониальной инженерии столкнулись с недавно сформированным аппаратом цифровой безопасности.
В центре этого структурного насилия находилось экономическое неравенство, порожденное Синьцзянским производственно-строительным корпусом (СПСК), также известным как Бинтуань, который монополизировал пахотные земли и ресурсы в Восточном Туркестане, официально именуемом Китаем Синьцзян-Уйгурским автономным районом (СУАР).
Посредством этой системы уйгуры были лишены собственности на своей родине и отправлены на фабрики в восточном Китае в рамках принудительных программ «перевода рабочей силы». Аппарат наблюдения, протестированный и усовершенствованный во время Олимпийских игр 2008 года в Пекине, обеспечил технологическую инфраструктуру для микроконтроля и криминализации этого лишенного собственности уйгурского населения.
Демонстрации в Урумчи, спровоцированные убийством уйгурских рабочих в Шаогуане и начавшиеся как мирное требование справедливости, стали первым крупным событием, в ходе которого государство применило эту доктрину безопасности с использованием смертоносной силы.
Таким образом, резня в Урумчи была не просто подавлением протеста за гражданские права; она ознаменовала исторический момент, когда экономический колониализм Бинтуаня и архитектура безопасности периода после 2008 года слились воедино, подготовив почву для сегодняшней системы массовых задержаний и геноцида.
СПСК (Синьцзянский производственно-строительный корпус) как экономическое оружие колониальной системы
Для понимания резни в Урумчи прежде всего необходимо рассмотреть ассимиляционную и геноцидную политику, которую Коммунистическая партия Китая (КПК) систематически развивала в Восточном Туркестане на протяжении шести десятилетий.
Данная политика сформировала инфраструктуру всеобъемлющего колониального порядка, призванного экономически ослабить уйгурские, казахские, кыргызские и другие тюркские общины на их исконной родине. Эта система возникла не спонтанно. В то время как уйгуры подвергались ассимиляционной политике КПК, их давно устоявшаяся экономическая жизнь маргинализировалась посредством целенаправленной и безжалостной государственной инженерии. Институциональным инструментом этого процесса выступал СПСК, или Бинтуань.
СПСК был основан в 1954 году, вскоре после того, как Коммунистическая партия Китая укрепила контроль над уйгурским регионом. Первоначально состоявший из демобилизованных солдат, а позднее пополненный политическими заключенными, переведенными из восточного Китая, и призванными гражданскими лицами из числа ханьцев, СПСК развивался по двум основным направлениям: экономическое управление и военный контроль.
Организация функционирует как «государство в государстве», располагая собственными судами, полицией, школами, больницами и городами. Она не подчиняется региональному правительству и отчитывается непосредственно перед Пекином. По мере того как Бинтуань расширялся за счет захвата уйгурских земель, он основывал собственные города и заселял их китайскими мигрантами-ханьцами из внутренних районов Китая. Эти направляемые государством миграции способствовали значительному снижению доли уйгуров в населении региона.
В 1949 году китайцы-ханьцы составляли примерно 6 процентов от общей численности населения Восточного Туркестана, тогда как уйгуры составляли около 75 процентов. К 2009 году на долю китайцев-ханьцев приходилось уже более 40 процентов, в то время как доля уйгуров упала ниже 45 процентов. [1] СПСК служил главным институциональным механизмом этой демографической инженерии, предоставляя субсидируемое жилье и возможности трудоустройства ханьским мигрантам, одновременно ограничивая доступ коренных уйгуров к земле, трудоустройству и социальному обеспечению.
Экономический вес Бинтуаня создал глубокий дисбаланс в отношении этнической структуры региона. В период, непосредственно предшествовавший 2009 году, на долю Бинтуаня приходилось примерно 17 процентов ВВП уйгурского региона. Он осуществлял административный контроль над территорией площадью около 80 000 км² и примерно 1,33 млн га пахотных земель. Посредством контроля над водными ресурсами СПСК установил эффективное господство над устойчивостью почти трети всех сельскохозяйственных угодий в регионе. Ежегодно организация также ввозила сотни тысяч китайских рабочих-ханьцев в качестве сезонных сборщиков хлопка. [2]
Дискриминационная политика в сфере занятости
Для уйгуров в период до 2009 года самым непосредственным повседневным проявлением колониальной политики было структурное исключение из формальной экономики.
Практика найма Бинтуаня представляла собой задокументированную систему этнических привилегий. Например, в 2009 году СПСК объявил о наличии 894 вакансий на государственную службу, 744 из которых были зарезервированы для кандидатов из числа китайцев-ханьцев. Лишь небольшое количество должностей оставалось открытым для кандидатов-уйгуров. Все соискатели должны были пройти тесты на знание путунхуа (стандартного китайского языка), что заведомо ставило кандидатов-уйгуров в невыгодное положение из-за образовательной политики КПК в регионе. [2] [3]
Данная дискриминация не ограничивалась учреждениями СПСК. Анализ объявлений о наборе на государственную службу в уйгурском регионе показал, что в 2013 году 72 процента правительственных вакансий были зарезервированы для кандидатов-ханьцев. Государственные секторы, включая здравоохранение, банковское дело и энергетику, фактически функционировали на основе практики найма, отдающей предпочтение ханьским кандидатам. [4]
Лишенные сельскохозяйственных средств к существованию в результате захвата земель структурами СПСК, лишенные возможности квалифицированного трудоустройства в формальном секторе, а также систематически ограничиваемые в получении бизнес-лицензий и банковских кредитов на условиях, доступных их ханьским согражданам, уйгуры остались лишь с экономическими возможностями на уровне прожиточного минимума. Затем КПК преподносила эту искусственно созданную бедность как свидетельство «отсталости» уйгуров, требующей патерналистского государственного вмешательства. [5]
Программы перевода рабочей силы как политика насильственных трансферов
Прежде чем перейти к детальному рассмотрению резни 5 июля 2009 года, необходимо учесть еще один момент: преследование уйгурского народа в рамках логики безопасности, сопровождавшей Олимпийские игры 2008 года в Пекине.
Си Цзиньпин, ныне являющийся главой китайского государства, в то время был высокопоставленным чиновником, ответственным за подготовку к Олимпиаде. Данное мероприятие стало не только спортивным зрелищем, но и крупнейшей национальной репетицией современной китайской системы «поддержания стабильности».
Меры безопасности, разработанные в тот период, впоследствии стали механизмами репрессий против уйгурского народа. Системы распознавания лиц, цифровые камеры и сети наблюдения за жилыми районами на основе «сеточного управления» — все это, созданное в рамках доктрины «абсолютной безопасности», дало КПК технологическую уверенность для контроля над гражданами на микроуровне. Протестированные в 2008 году, эти системы стали прямым шаблоном для цифровой диктатуры, использованной для подавления событий в Урумчи в 2009 году, а позже — для превращения Восточного Туркестана в гигантскую тюрьму под открытым небом.
Именно здесь аппарат безопасности, разработанный в преддверии Олимпийских игр, пересекся с нищетой, порожденной Бинтуанем. Прикрываясь официальной риторикой о «борьбе с бедностью», китайское государство переводило молодых уйгуров, лишенных собственности Бинтуанем, в промышленные зоны на востоке Китая и помещало их в сеть безопасности и наблюдения, сформировавшуюся во время Олимпиады. Оторванные от своих домов и заключенные в заводские общежития за тысячи километров от родины, эти молодые люди рассматривались не просто как рабочие, а как потенциальные угрозы безопасности; они находились под круглосуточным наблюдением и были ограничены в исповедании своей религии и использовании родного языка.
Во внутреннем исследовании Нанькайского университета программа перевода рабочей силы описывалась с необычайной откровенностью: она была разработана как «важный метод влияния, объединения и ассимиляции уйгурских меньшинств» и функционировала с целенаправленной задачей «снижения плотности уйгурского населения» в уйгурском регионе. На академическом языке самой КПК это было равносильно демографической инженерии, замаскированной под искоренение бедности. [6]
К 2009 году последствия этой ассимиляционной инженерии стали очевидны. Уйгуры превратились в демографическое меньшинство на своей исконной родине, были исключены из экономики, созданной их собственными ресурсами, принуждены к переводу рабочей силы и лишены значимого политического представительства на всех административных уровнях. Их жизнью все больше управлял параллельный колониальный институт, финансируемый и направляемый государством.
На этом фоне убийство уйгурских рабочих на фабрике игрушек Сюйжи (Xuri) в Шаогуане, спровоцировавшее протесты в Урумчи, не было единичной трагедией. Оно стало предсказуемым следствием системы, которая отрывала молодых уйгуров от родных мест, изолировала их по этническому признаку, подвергала постоянному наблюдению и превращала в дешевую и расходную рабочую силу во враждебной среде.
От Шаогуаня до Урумчи
Непосредственным поводом для событий 5 июля стало массовое насилие на расовой почве в Шаогуане, провинция Гуандун, и последующая неспособность КПК обеспечить правосудие. Молодые уйгурские рабочие были трудоустроены на фабрику игрушек Сюйжи в рамках спонсируемой государством программы перевода рабочей силы. Они были разлучены со своими семьями и отправлены работать в условиях корпоративного надзора в производственный центр ханьского Китая. [8]
25-26 июня 2009 года на фабрике вспыхнуло насилие после того, как в анонимном сообщении в Интернете уйгурских рабочих ложно обвинили в нападении на работниц-ханьцев. Позже руководство фабрики признало, что это обвинение не имело под собой никаких доказательств. За этим последовал погром. Ханьские рабочие, значительно превосходившие уйгурских рабочих по численности, напали на уйгурские общежития. По меньшей мере двое уйгуров были забиты до смерти, в то время как уйгурские правозащитники заявляли, что реальное число погибших было гораздо выше. [8]
Реакция пекинского правительства на эти убийства предопределила события 5 июля. Власти Шаогуаня арестовали тринадцать человек, трое из которых были уйгурами. Два человека были задержаны за «распространение слухов». Ханьские преступники, виновные в убийствах, не понесли реальной ответственности. [8]
Посыл для уйгуров был предельно ясен: ваши жизни не защищены китайским законом.
Мирный протест 5 июля 2009 года
Уйгурские студенты и молодые активисты, узнавшие о несправедливости на фабрике игрушек, призвали к мирной демонстрации в Урумчи в воскресенье, 5 июля 2009 года, главным образом через социальные сети в Интернете. [9]
Их цели носили гражданский и правовой характер: протестующие планировали пройти маршем до Народной площади, собраться у здания комитета Коммунистической партии СУАР и запросить встречу с региональным руководством, чтобы потребовать привлечения к ответственности за убийства в Шаогуане, а также более широкого правосудия в отношении антиуйгурской дискриминации. [9]
В качестве преднамеренного символического акта, демонстрирующего приверженность конституционной системе Китая, а не сепаратистские намерения, уйгурские демонстранты также несли флаг Китайской Народной Республики. [9]
20-летний студент университета четко выразил это требование:
«Мы хотели выразить свое недовольство реакцией властей на убийство рабочих в Шаогуане. Убийцы должны быть привлечены к ответственности. Я думал, что мы сможем повлиять на власти».
Другой студент дал схожие показания:
«Мы ожидали, что все пройдет мирно. Мы собрались на Народной площади у штаб-квартиры Коммунистической партии Китая в СУАР, но никто не вышел, чтобы выслушать нас». [8]
Демонстрация началась с участия примерно 1 000 человек и по мере продвижения марша выросла до 10 000 человек. Протестующие скандировали лозунги, выступая против угнетения, отвергая запугивания, отказываясь молчать и требуя свободы. Данный протест представлял собой демонстрацию в защиту гражданских прав, что полностью соответствовало правам, номинально гарантированным конституцией Китая и международными договорами по правам человека, участником которых является Китай.
Несмотря на мирный характер демонстрации, эти законные требования не были услышаны. [7]
Применение государством сокрушительной силы
На данном этапе необходимо вновь подчеркнуть, что КПК использовала контролируемые государством средства массовой информации в качестве орудия дезинформации во время событий в Урумчи 5 июля 2009 года.
Несоразмерная реакция полиции и вооруженных сил на протесты уйгуров по поводу убийств в Шаогуане была скрыта от международной общественности. КПК представила эти события исключительно как этнический конфликт, в котором «уйгуры нападали на невинных китайцев-ханьцев».
Для подкрепления данного пропагандистского нарратива в общественных местах были развернуты силы СПСК. Согласно этим данным, в число первых толп гражданских лиц, столкнувшихся с уйгурскими демонстрантами 5 июля и преднамеренно спровоцировавших физические столкновения, входили обученные сотрудники СПСК, переодетые в гражданскую одежду по указанию КПК. Это послужило организованной провокацией, направленной на то, чтобы загнать уйгурских протестующих в ловушку и оправдать спланированное военное подавление.
Бинтуань, обладающий обширным военизированным потенциалом и организационным охватом, сыграл активную роль в углублении этнического раскола между двумя общинами. Во время протестов и особенно в последующие дни государственные силы безопасности, как утверждается, попустительствовали нападениям организованных групп в гражданской одежде на уйгурские кварталы. Эти группы помогли КПК скрыть государственное насилие и представить события как «стихийное» столкновение между защищающимися мирными ханьцами и уйгурами.
Ответом пекинского правительства на демонстрацию в Урумчи стали не переговоры, диалог или правовое примирение. Этим ответом стало применение смертоносной силы против гражданского протеста. [10]
Сначала полиция атаковала демонстрантов с использованием электрошоковых дубинок, слезоточивого газа и водометов высокого давления. [7] По мере продолжения марша силы безопасности произвели предупредительные выстрелы в воздух, а затем направили оружие на толпу. Многочисленные свидетельства очевидцев, независимо собранные организациями Amnesty International и Проект по правам человека уйгуров (UHRP), задокументировали использование китайскими силами безопасности боевых патронов против демонстрантов. [8]
Один из свидетелей описал, как женщина лет сорока или пятидесяти шла навстречу силам безопасности и была застрелена. Другой свидетель видел, как пожилому мужчине выстрелили в ногу. Третий описал, как тело раненого уйгурского мужчины вынесли из клиники и бросили в сторону женщины «как мешок с картошкой». [8]
К позднему вечеру воскресенья китайские власти стянули более 20 000 сотрудников вооруженной полиции, специальных полицейских подразделений, пожарных и воинских частей для подавления беспорядков. Стрельба продолжалась до утра 6 июля. [8] [11]
Официальное число погибших, оглашенное КПК 18 июля 2009 года, составило 197 человек, а раненых — 1721 человек. Эти данные, предоставленные государством, которое контролировало место преступления и все улики, не давали достоверной информации об уйгурах, убитых силами безопасности во время первоначального подавления демонстрации. [12]
Всемирный конгресс уйгуров (ВКУ) оценил общее число погибших примерно в 600 человек. Организация Amnesty заявила, что показания свидетелей подтверждают мнение о том, что официальные цифры значительно занижают количество уйгуров, убитых силами безопасности. Сообщалось, что в одной из больниц отказались принимать раненых уйгуров, а тем, кто их привез, заявили, что учреждение «переполнено и уйгуров не принимает». Солдаты, дислоцированные в больницах, как сообщается, забирали раненых уйгурских мужчин с лечения и грузили их в военные автомобили. [8]
Одновременно с применением смертоносной силы КПК ввела тотальную информационную блокаду. В течение нескольких часов после протестов во всем уйгурском регионе был отключен доступ к сети Интернет; это отключение продолжалось десять месяцев подряд. Входящие и исходящие международные телефонные звонки были заблокированы. В течение 48 часов была приостановлена работа служб обмена сообщениями. Было закрыто более 50 уйгурских онлайн-форумов и дискуссионных площадок. Facebook, Twitter, YouTube и MSN Messenger были запрещены на всей территории региона. [9]
Информационное эмбарго представляло собой активное выстраивание монополии на нарратив. КПК использовала официальные СМИ и каналы государственной пропаганды для распространения единственной, заранее определенной версии событий. Вина была возложена на уйгурских правозащитников из числа диаспоры. Иностранные журналисты номинально допускались в Урумчи, им был предоставлен государственный пресс-центр, однако им запрещалось проводить интервью без официального надзора. Тележурналистов, пытавшихся работать независимо, останавливала полиция и приказывала сдать отснятые материалы. Репортер Radio Free Asia удерживался под стражей две ночи; его телефон, ноутбук и камера были конфискованы, и он был освобожден только после подписания заявления с самокритикой. Журналисты, пытавшиеся добраться до Кашгара, задерживались и высылались из региона. [9]
В течение нескольких дней улицы Урумчи покрылись красными пропагандистскими транспарантами, осуждающими сепаратизм; те же лозунги транслировались из громкоговорителей, установленных на военных машинах, патрулировавших уйгурские кварталы. Нарратив КПК был написан еще до того, как уйгурская кровь высохла на тротуарах. [9]
Соучастие государства в насилии со стороны китайцев-ханьцев, 6-7 июля
Аспект июльских событий, наиболее тщательно стертый из официальной истории Китая, имел место 6 и 7 июля, когда вооруженные группы китайцев-ханьцев передвигались по уйгурским кварталам при активном содействии или преднамеренном бездействии китайских сил безопасности.
6 июля большое количество гражданских лиц из числа китайцев-ханьцев, вооруженных камнями, ножами, палками и стальными прутьями, совершили скоординированные нападения на уйгурских жителей Урумчи. Свидетельства очевидцев фиксируют, что группы численностью 300 и более ханьских гражданских лиц целенаправленно нападали на уйгуров. Уйгурский бизнесмен описал, как нападавшие китайцы-ханьцы убили ножами двух братьев-уйгуров возле уйгурского ресторана. Уйгурский учитель свидетельствовал, что водитель микроавтобуса был убит ханьскими гражданами в непосредственной близости от сил безопасности. Правозащитные организации также собрали свидетельства, указывающие скорее на активное содействие, нежели просто на бездействие. [12]
Один из свидетелей заявил:
«7 июля я был дома и смотрел из окна на улицу внизу. Я увидел, как на нашу улицу приехала полицейская машина. Там было три ящика с палками, которые раздали китайцам».
Другой свидетель сообщил:
«Я видел избиения своими глазами. Китайцы с палками в руках кричали: “Убейте их”. Я видел, как китайская полиция раздавала им палки, а затем они избивали уйгуров». [8]
Незаконные облавы и аресты
Кампания массовых арестов, последовавшая за 5 июля, проводилась вне рамок стандартов как китайского, так и международного права.
Китайская полиция, вооруженная полиция и воинские подразделения 6 и 7 июля провели масштабные операции по обыску в уйгурских районах, особенно в Урумчи, причем рейды продолжались до середины августа. Силы безопасности оцепляли уйгурские кварталы, отделяли мужчин от женщин во время обысков, заставляли людей вставать на колени и избивали тех, кто задавал вопросы.
7 июля власти объявили о задержании 1434 человек. [7] Источник, присутствовавший на заседании КПК, позднее сообщил газете Financial Times, что после 5 июля было арестовано более 4000 уйгуров.
Правозащитная организация Human Rights Watch (HRW) задокументировала насильственные исчезновения по меньшей мере 43 уйгурских мужчин и мальчиков в период с 6 июля по начало августа 2009 года, отметив, что фактическое число «вероятно, намного выше». Самому младшему задокументированному пропавшему без вести было 14 лет.
К 12 октября 2009 года власти вынесли приговоры в ходе первой волны судебных процессов, связанных с протестами: шестеро уйгурских мужчин были приговорены к смертной казни за убийство, поджог и грабеж. Уйгурский журналист Гейрет Нияз позднее, в июле 2010 года, был приговорен к 15 годам лишения свободы за «создание угрозы государственной безопасности». Ему вменялось в вину общение с иностранными журналистами и публичная критика действий правительства 5 июля. [12]
Молчание международной общественности
Реакция Организации Объединенных Наций на резню в Урумчи оказалась, как и ожидалось, неадекватной.
Тогдашний Генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун призвал «все стороны проявлять сдержанность» и настоятельно призвал Китай «уважать свободы граждан, свободу выражения мнений, собраний и информации». Однако эта симметричная формулировка создавала впечатление, что демонстранты и государство представляли собой сопоставимые вооруженные силы. [13]
В действительности же призыв ко «всем сторонам» проявить сдержанность скрыл тот факт, что государство применило смертоносную силу против демонстрации в защиту гражданских прав. HRW и Amnesty призвали к проведению независимого расследования под руководством ООН. [14] Однако на сегодняшний день никаких официальных действий со стороны ООН так и не последовало. Причина носит структурный характер и не требует домыслов: Китай обладает правом постоянного вето в Совете Безопасности ООН.
Как отмечается в аналитическом материале Университета Олд Доминион:
«Используя право вето, Китай может заблокировать любую резолюцию, против которой он выступает». [15]
В связи с этим любой механизм Совета Безопасности, способный санкционировать независимое расследование, утвердить выводы или официально охарактеризовать события в Урумчи как зверства в сфере прав человека, был заблокирован с самого начала.
Более поздним примером стал отказ в 2022 году от обсуждения доклада Верховного комиссара ООН о преступлениях против человечности в уйгурском регионе. Молчание многих государств с мусульманским большинством по отношению к мусульманской общине также было поразительным; за исключением турецкого правительства, лишь немногие администрации сделали значимые заявления. Экономическое и дипломатическое влияние Китая на многие страны с мусульманским большинством помогает объяснить это молчание.
Как 5 июля стало предлогом для геноцида
Одним из наиболее ярких примеров манипулирования КПК международным общественным мнением является ее интерпретация резни 5 июля 2009 года.
Пекинское правительство превратило резню в Урумчи из проблемы преследования за правозащитную деятельность в политическую лицензию на произвол. Каждое последующее расширение полицейского государства в уйгурском регионе преподносилось как ответ на события 5 июля. Установка каждой новой камеры видеонаблюдения, создание базы данных ДНК, лагеря для задержанных, а также разрушение каждой мечети оправдывались ссылкой на «события 5 июля».
После 2009 года КПК активизировала кампании «Разящего удара» против уйгуров, которые периодически применялись с 1990-х годов. Мечети, управляемые уйгурами, были временно закрыты сразу после 5 июля. Ограничения на религиозную практику, включая отращивание бороды, ношение религиозной одежды и соблюдение поста, постоянно расширялись в последующие годы.
В мае 2014 года КПК официально начала так называемую «Кампанию разящего удара по насильственному терроризму». Данная инициатива ввела прямые запреты на длинные бороды и головные платки. Концепция «трансформации через образование» стала официальной базой для систематических репрессий, направленных против уйгуров-мусульман. [16]
В 2016 году Чэнь Цюаньго, ранее занимавший пост секретаря парткома в Тибете, был назначен секретарем парткома уйгурского региона. Чэнь привнес с собой экстремальную модель государства полицейской безопасности, которую Китай разработал в Тибете, и начал применять те же методы в уйгурском регионе. [17] В течение года Чэнь воспроизвел в уйгурском регионе многие из репрессивных мер, которые он внедрял в Тибете на протяжении пяти лет. В период с 2016 по 2017 год он руководил набором более 90 000 полицейских в уйгурском регионе и созданием до 7 300 тщательно охраняемых контрольно-пропускных пунктов по всему региону. [18] КПК также разработала Интегрированную платформу совместных операций (IJOP) — систему наблюдения на базе искусственного интеллекта, которая собирает данные с камер распознавания лиц, баз данных ДНК, систем отслеживания телефонов, финансового мониторинга и сетей осведомителей в целях создания профилей риска для отдельных лиц по всему региону. [19]
Начиная с 2017 года, КПК инициировала массовые задержания уйгуров и других тюркских мусульман в учреждениях, которые она назвала «центрами профессионального образования и подготовки». Эти объекты были оснащены дверями тюремного типа, стенами по периметру, ограждениями безопасности, сторожевыми вышками, караульными помещениями, полицейскими участками с вооруженным персоналом и системами наблюдения. Система концентрационных лагерей функционировала за рамками обычной правовой защиты. Задержанные содержались под административным арестом без суда, без предъявления обвинений и без доступа к адвокатам, что является нарушением международных обязательств в области прав человека. [16] [20]
Свидетельства выживших описывают систематические пытки, принудительную идеологическую обработку, сексуальное насилие над женщинами и смерти в заключении. Утечка данных, известная как «Документы полиции Синьцзяна» (Xinjiang Police Files), выявила инструкции, приписываемые Чэнь Цюаньго, в которых содержался приказ расстреливать любого задержанного, пытающегося сбежать. [21]
Заключение: от Урумчи до Геноцида
Хотя семнадцать лет спустя многие вопросы остаются нерешенными, убийство большого количества невинных уйгуров 5 июля 2009 года с самого начала использовалось как оправдание описанного выше геноцида.
Представление КПК событий в Урумчи как преднамеренных действий организованных сепаратистских групп создало риторическую архитектуру для утверждения о том, что все уйгурское население представляет собой потенциальную угрозу безопасности, требующую превентивного задержания и «перевоспитания». Таким образом, резня уйгуров стала предлогом для их массового тюремного заключения.
Траектория развития от 5 июля 2009 года к системе концентрационных лагерей 2017–2021 годов не была путем нарастания угрозы, требовавшей усиления вмешательства. Это была траектория расширения государственной власти, растущей безнаказанности и систематического осуществления политики, которую парламенты целого ряда стран, включая Конгресс США, Европейский парламент и Парламент Канады, официально охарактеризовали как геноцид.
Ссылки:
[1] https://books.openedition.org/editionscnrs/70068
[2] https://docs.uhrp.org/pdf/bingtuan.pdf
[3] http://www.cecc.gov/publications/commission-analysis/discriminatory-job-hiring-practices-continue-in-xinjiang
[4] https://uhrp.org/docs/Discrimination_Mistreatment_Coercion.pdf
[5] https://www.worldwidejournals.com/
[6] https://www.bbc.com/news/world-asia-china-56250915
[7] Congressional-Executive Commission on China. “Xinjiang Authorities Forcefully Suppress Demonstration.” Washington, D.C.: CECC, 2009.
[8] https://www.amnesty.org/en/documents/asa17/027/2010/en/
[9] https://docs.uhrp.org/July5-report.pdf
[10] https://www.amnesty.org/en/latest/press-release/2012/07/urumqi-riots-three-years-crackdown-uighurs-grows-bolder/
[11] https://www.hrw.org/news/2009/07/10/china-security-build-foreshadows-large-scale-crackdown
[12] https://www.hrw.org/reports/xinjiang1009webwcover.pdf
[13] The Guardian. “Death and Debris on Urumqi’s Streets.” July 6, 2009.
[14] European Parliament, Subcommittee on Human Rights. Human Rights Situation of the Uyghur Ethnic Group. Brussels: European Parliament, 2009.
[15] https://www.odu.edu/sites/default/files/documents/sc-uyghurs.pdf
[16] https://www.hrw.org/report/2018/09/10/eradicating-ideological-viruses/chinas-campaign-repression-against-xinjiangs.
[17] International Campaign for Tibet. The Origin of the “Xinjiang Model” in Tibet Under Chen Quanguo. Washington, D.C.: International Campaign for Tibet, 2018.
[18] Zenz, Adrian, and James Leibold. “Chen Quanguo: The Strongman Behind Beijing’s Securitization Strategy in Tibet and Xinjiang.” China Brief 17, no. 12, September 21, 2017.
[19] https://www.hrw.org/report/2019/05/01/chinas-algorithms-repression/reverse-engineering-xinjiang-police-mass
[20] Office of the United Nations High Commissioner for Human Rights. Assessment of Human Rights Concerns in the Xinjiang Uyghur Autonomous Region, People’s Republic of China. Geneva: OHCHR, August 31, 2022.
[21] https://www.xinjiangpolicefiles.org/key-documents
Copyright Center for Uyghur Study - Все права защищены.